В комнате было сумрачно. Он открыл глаза, хотя этого ему делать совсем не хотелось. Пять утра, и эта боль, такая привычная, ставшая уже настолько обыденной, что он сроднился с ней. Хотя, как можно сроднится с тем, что постоянно мучает и угнетает, превращая то, что было раньше человеческим телом, в набор недееспособных, ни на что не пригодных запчастей?

Предутренний сумрак представлял собой как раз то, что и было сейчас в его душе.

Несвязное, невнятное состояние, когда ещё нет света, но нет уже и тени. И совершенно не понятно, что же будет дальше, прорвётся ли эта пелена, просияет ли небо червонным золотом зари, или день будет таким же, полуобескрашенным, стушёванным убивающей серостью, невосприимчивым к тому, что в нём самом делается. Хотя, а кто это сейчас замечает?

Боль уже не накатывала волнами, как раньше, заставляя сжиматься и корчиться в постели, давая короткие передышки, когда холодный, липкий пот заливал всё тело. И ещё была надежда, что может быть, - это ещё не конец, нет? Теперь этого не было.

Сейчас это уже выглядело по-другому, хищное чудовище не терзало и не рвало на куски, оно методично догрызало свою обессилевшую вконец жертву. Открытым оставался лишь вопрос времени. Он знал это. Боль тоже это знала, – ей уже некуда было торопиться. Он был полностью в её власти, в её подчинении. И так же, как необратим был рассвет наступающего дня, так необратим был и его скорый конец. И ничто не могло ему помочь, ничто… Разве что… Хотя он не верил, он никогда не верил в своей, бестолку прожитой, никчёмной жизни в чудеса. Он просто не давал себе верить. Когда всё было достаточно хорошо, он считал себя реалистом, и ужасно этим гордился. Гримаса скривила его лицо, не от боли, нет, - от неё он больше не кривился, надоело. Усмешка, горькая усмешка, ещё не старого, смертельно больного человека исказила заросшие застаревшей щетиной черты его лица.

Редкий шум уезжающей в утро, по не проснувшейся улице, машины, да тиканье ходиков на давно не убираемой, обшарпанно-загаженной кухне, были привычными звуками. Они ничего не значили, но он каждый день перетягивал гирьку часов. Узнавать по ним время? Ему почти не надо было этого, но этот звук, этот фон… ведь если часы тикают, то время ещё есть, не всё ещё потеряно, и можно надеяться на что-то. Можно просто лежать, словно в детстве, в предутренней непонятке, и слушать этот звук, звук уходящего времени. Он всегда любил звук тикающих часов, звук движущейся жизни, и хотя перед ним, напротив постели, мертвенно-голубым светом мерцал дисплей электронного будильника, показывавшего сейчас магическое сочетание знаков 05:50, он каждый день тянул вверх неумолимо опускающуюся гирьку старых, подаренных ещё его бабушке, ходиков.

Он лежал и думал. За время болезни он почти приучил себя не думать, - так становилось проще, и не настолько больно. Боль душевная, холодным отчаянием сковывающая душу, была таким «приятным» дополнением к боли физической. Сейчас, в этой полудрёме-полубреде утреннего полубытия, он мечтал… Раньше он любил помечтать о том, как всё будет в его жизни хорошо, ведь надо только подождать и постараться, как следует. Постараться и подождать – и всё будет, будет не хуже, а может (чем чёрт не шутит!?) даже и луче чем у других. У других… Осталось только, лёжа на спине, сквозь полу прикрытые ресницы, смотреть вверх, через потрескавшуюся побелку потолка, видеть другое небо, которое есть, которого не может не быть!

Он забылся… это было прекрасно! Сны теперь не часто посещали его, те сны, которые он помнил. Они были цветными и интересными. Снореальность была лучше и приятнее обыденности. Это было до болезни… это было до того, как… это было в прошлой жизни, в одной из прошлых жизней. Часы шли монотонно, как и всегда. Этот мерный звук неумолимо надвигающейся вечности тихой сапой сочился сквозь забытьё, и мечта оживала. Если бы вернуться в прошлое… Стать мальчиком, попробовать всё заново, попытаться исправить, переделать, подчистить и выпрямить. Умереть и воскреснуть там, - далёко отсюда, где есть здоровье, семья, мечты и будущее, которого надо немного подождать и постараться… Хорошенько постараться, чтоб оно наступило, и стало таким, как хочется. Таким, как надо!

Тикающий звук отдалённой вечности осёкся на полу ноте. Если бы вернуть всё сначала… Боль, как бы отступила, он уже ничего не понимал, проваливаясь в привычную чёрную бездну тупого небытия. Дисплей мертвенно высвечивал нечто, но он не видел этого. Что будет, если остановится время? Ответ очевиден… На этой грани прозрения и забвения он понял ответ. Он понял ответ, и сразу же что-то оборвалось, сорвалось и покатилось, как снежный ком с горы, увлекая за собою всё и вся, захватывая его, и его мысли, и прекрасное прошлое, и недосягаемое будущее, и всё остальное, что может и чего не может быть вообще. Ведь это так ясно, - когда кончается время, наступает вечность…!

06 66 высвечивал электронный дисплей, и моргающие точки, отделяющие часы от минут (или время от вечности?) куда-то пропали. Он не видел уже ничего этого. Чёрная стена небытия заслонила от него всё. Его уже не было, как бы не было здесь. Или это «здесь» не существовало более для него? Он почти испугался наступившего, такого неожиданного и загадочно непонятного. Но не успел, - чернота поглотила его, а вместе с ним, всё то, что рвалось и катилось. Последней мыслью его стало:

- Неужели это конец? А ведь я так ничего и не успел…

 

2

 

- Вставай, Алёнушка. - Нежные губы слегка коснулись её щеки, и стало чуть щекотно от прикосновения усов. Вставать так не хотелось. Впрочем, вставать, а тем более рано, она не любила никогда. Тем более что в этом не было особенной необходимости.

  • А что, уже надо? - Едва подавив сладкую зевоту, она села в постели и принялась по-детски, кулачками протирать глаза. Мужу так нравилось будить её по утрам. Он вообще был неправильным мужем, и за это она его, наверное, любила. Хотя любила ли? Алёна редко задумывалась на такие отвлечённые темы, - а зачем? – в этой жизни её занимали совсем другие вопросы. Она протёрла глаза и, изобразив на лице одну из своих обворожительнейших улыбок, взглянула на мужа.

- Я сейчас кофейку принесу, солнышко. - Он не сказал это, - почти промурлыкал, глядя в упор на то, что ему больше всего нравилось. На то, чем он обладал и гордился, что он любил бес памяти. Она сидела по пояс накрытая шёлковой простынёй, откинувшись на подушки, и её гиперсексульный бюст был для него в этот момент центром вселенной.

  • Чего уж там, неси, пупсик мой. – Покровительственно-снисходительный тон так шёл к её женственному очарованию. Муж почти побежал на кухню. Она знал, что он терпеть не может готовить, и её так развлекало то, что ради неё он готов делать даже такие, неприятные ему вещи. Встав с огромной, как лётное поле, кровати она подошла к зеркалу. Пеньюар висел на стуле рядом, но ей не было холодно и накидывать его было незачем.

- Хороша я, хороша! – напевала она, вставляя в уши скромненькие такие серёжки, (подарок супруга, как, впрочем, и весь остальной «ювелирторг» лежащий на её итальянском туалетном столике), с брюликами по четыре карата.

  • А пальчики то припухают, надо с доктором обсудить. – Не без досады подумала она, надевая на изящно наманекюренные пальчики скромные перстеньки и колечки. Жемчуг она не любила, но ожерелье всё же одела, ведь мужу так нравилось, когда оно на ней. Он называл это, - «форма одежды номер восемь, что стибрили, то и носим!». Приведя себя в надлежащий вид, она вернулась в постель, небрежно прикрывшись простынкой, словно и не вставала. Муж что-то слишком долго сегодня возился с кофеваркой, хотя и младенец, шутя с ней бы управился. Алёна, прямо на простынь, поставила перламутровую пепельницу, привезённую в прошлом году с Гавайских островов. Нервно размяла в пальцах тонкую сигарету,

- Ну, что он там копается? Зачем будил-то тогда! – она закурила, окутавшись тонким облаком ароматного дыма. Она терпеть не могла ароматизированных сигарет, но муж не выносил табачного дыма, его прямо тошнило от этого, и ей приходилось курить именно такие. Хотя их было, на самом деле, гораздо приятнее нюхать, чем собственно курить. Она курила натощак, мало заботясь о том, что это жутко вредно и всё такое. Привычку эту она переняла от отца, хотя он, конечно, страшно ругался, когда узнал, что его Алёнушка смолит, как извозчик. К отцу у неё были странные чувства. Этот безнадёжно больной человек, уже ни на что не способный, и ни к чему не пригодной, стал в своём положении, хоть и не слишком тяжёлой, но обузой. Она не любила трудностей, она их терпеть не могла. Ведь он сам приучил свою дочь к такому. Она прекрасно помнила, как в детстве он, смеясь, говорил:

- Мы не ищем лёгких путей, мы ищем очень лёгких путей! – и, прихлёбывая своё любимое тёмное пиво, курил на кухне сигарету, выпуская дым в вытяжку газовой колонки, а мать, моя тарелки и вилки после ужина, ворчала на него,

- Бросал бы ты пить, да и курить тоже, а то помрёшь скоро, кто нас кормить-то будет? Себя не жалеешь, хоть детей пожалел бы… - Он всё ухмылялся, прихлёбывая, через затяг, из глиняной, по дешёвке прикупленной, кружки, и отвечал ей,

  • Жена, живы будем, – не помрём, а помрём, так один раз! - Мать качала головой, убирая посуду в покосившуюся полку…

Уже два года, как её не было. Алёнкин муж с Виталиком, её младшим братцем, организовали похороны. Виталька, украдкой утирая, постоянно набегающие слёзы, руководил похоронами, стараясь, чтобы всё было строг по чину. Мать никогда не была сильно верующей женщиной, но сын считал совсем иначе… Она даже толком и не болела-то, но ведь и здоровьем особо крепким никогда не отличалась. С этого то всё и началось. Отец стал похожим на тень. Никогда он не выказывал особо своей любви, но любил он её, как выяснилось, безмерно. Да и похоронить не смог, - когда ни гроша за душой, какие ж тут похороны. Благо, - хоть дети не бросили окончательно. Алёна сказала мужу, и тот оплатил всё, не считая, что и сколько.

Где-то, чудовищно далеко, в гостиной, на первом этаже, напольные часы сказали «Бум-м-м!». Полдесятого. Алёну передёрнуло, как от чего-то жуткого. Никогда этот, такой, ставший уже давно обыденным и привычным, звук не вызывал в ней подобного чувства. Разве что, в первый раз, когда она его услышала… Она загасила сигарету о гавайский перламутр, и ей захотелось плакать. Она не пыталась понять, почему и зачем, подтянула покрытые простынёй колени, обхватила их, и глядя в никуда, задумалась. Как нахохленный воробышек на ветке, сидит, открывая свой ещё жёлтенький клювик, и ждёт, когда мама или папа сунут туда вкусного червячка.

  • Алён, что за ерунда? Кофеварка накрылась, пришлось на плите греть, и сливки кончились. Ты что, вчера не купила? Пришлось химию досыпать.

  • Это не химия, а специальная французская добавка.

Она сказала это машинально, не глядя на вошедшего с подносом в руках мужа. И даже не улыбнулась, хотя было чему, крест на сантиметровой толщины золотой цепи болтался у него не спине, а на руке висело, всё в кофейных пятнах, кухонное полотенце. Она продолжала смотреть в воображаемую точку, находящуюся где-то вне всего этого. Понятие вечности никогда не посещало эту, обрабатываемую дорогими визажистами и косметологами головку. Но видимо где-то там, за гранью доступных, бытовых понятий и была эта точка, в которую так упорно и смотрела Алёна.

По розовой, как спелое антоновское яблоко щёчке скатилось, и упала на шёлк одинокая слеза. За последние годы она разучилась плакать навзрыд.

  • Малыш, да что с тобой? Я там чуть весь не пожёгся, всю плиту уделал, для тебя стараясь, а ты тут плачешь!?

  • Я сейчас к отцу поеду.

  • А что, сегодня разве уже четверг?

  • Да нет, середа пока, но я должна это сделать, причём именно сегодня. И чем быстрей, тем лучше. Ты там перекусить ничего не состряпал?

  • Вот, разогрел пару «бюргеров», знал, что ты есть запросишь.

  • Ага, молодец.

  • Рады расстараться, ваша благородистость! - Он захихикал, но тут она посмотрела не него, и он осёкся… Осёкся, как наотмашь подрезанный. Такой бездонной, провальной, не живой черноты он никогда не видел в её глазах.

  • Мне к двенадцати в офис, я тебя доброшу побыстрому.

  • Нет, я на своей. К двенадцати поздно, не успеть могу.

  • Да что за спешка, горит там что ли?

  • Ты что, не понимаешь? – Умирает он там!!!

  • Да прекрати ты! Он у тебя уже второй год всё умирает, да никак…

Второго взгляда он уже не перенёс. Из-за глубины набежавших слёз, из-за непроглядной, непонятно откуда взявшейся черноты этих, зацелованных им глаз, сверкнул на него такой отблеск неведомого огня, что волосы на его широкой груди встали дыбом, и мурашки побежали по коже не ведающего страха русского бизнесмена.

  • Да ты чего, Алён!? Надо, - значит надо. Покушай, кофейку выпей, ванну прими, да езжай. Ванну приготовить тебе?

  • Будь добр, пожалуйста. Извини, я пока перекушу быстренько. - Она, чем было, вытирала глаза. Они уже стали нормальными, тёмно-карими, со странным, золотистым оттенком, который так здорово смотрелся на фоне её золотых волос.

  • Сею секунду, любимая.

  • Да, ты воду сильно горячую не делай.

  • Знаю я, знаю.

Гамбургер она глотала, почти не жуя, а аромат дорогого бразильского кофе не волновал её абсолютно, хотя кофе она любила, и всегда наслаждалась им. Всегда, но не сейчас. Это не было тем затяжным купанием среди бурлящих пузырьков, дающим такое восхитительное чувство расслабленности и удовольствия, - она наскоро ополоснулась, чуть присев в ванну. И, вытираясь, сказала мужу:

  • Выйди, я оденусь пока.

  • Ты что, солнышко…

  • Выйди, я сказала! – почти заорала она на него.

  • Хорошо, хорошо, родная. Я тоже пока оденусь пойду. – Его гардероб был в рабочем кабинете, на третьем этаже.

Алёна едва заметила, как собралась. Хотя процесс одевания для неё был обычно неким священнодейством. Надев старенькие кроссовки вместо дорогих туфель, побросав в сумку самый минимум совершенно необходимых женщине прибамбасов, она побежала по лестнице наверх к мужу. На ходу уже, крича ему:

  • Где ключи от БМВ?

  • Иди сюда, сейчас найду.

  • И денежек дай немного.

  • Сто хватит?

  • Дай русскими, а то бегать, менять, - некогда, в общем.

  • Два лимона, - должно хватить.

  • На что? Ты о чём это?

  • Ни о чём. Вот, бери и беги, а то, не дай Бог, не успеешь.

  • Да, конечно! – уже с лестницы крикнула она ему, даже не поцеловав на прощанье.

 

3

 

С чудовищной, неведомой силой его вдавило в кровать, руки раскинулись, но это не было простым распятием. Он лежал на столе циркулярной пилы, лезвия которой вращались во всех плоскостях. Вот отлетели, и бухнулись на пол, конвульсивно сокращаясь и пытаясь убежать, ноги. Вот разлетелись в стороны руки, правая – сжимаясь в кулак, а левая – пытаясь состроить кукиш. Голова, с широко раскрытыми, обезумевшими глазами, билась на истончавшей шее из стороны в сторону. Он отчётливо слышал, нет, пожалуй по особому остро и отчётливо, чувствовал, как бешено колотится сердце, пытаясь вырваться на свободу из разрываемого на части тела. Тонкая, на манер велосипедной, цепь с зубьями, обвилась вокруг шеи, и начала бешено вращаться. Кровь из артерий била во все стороны фонтанами. Но странно, - он не чувствовал почему-то никакой боли, а всё это наблюдал со стороны, как бы сверху, из-под потолка. Бешеное биение вдруг сразу застопорилось, - удар, бесконечная, как небытие, пауза, ещё удар, и ещё больше и бесконечнее перерыв… Он не услышал, не почувствовал, - ощутил всем своим существом, всей сущностью последний удар, последний стук, сердце остановилось. Тишина стала зримой и осязаемой. Наверное, и наступило то, чего он так тупо ждал и малодушно боялся. Он стоял на пороге вечности, но был ли он нужен ей?

- Забавная расчленёночка, - вдруг, непонятно почему, подумалось ему, и захотелось смеяться. Агония кончилась, голова с закатившимися глазами и высунутым языком недвижимо лежала радом с неправильным обрубком его, истощённого болезнью, тела. Кровь уже не брызгала, и даже не лилась, а стекала тоненькой, густеющей струйкой с полностью залитой кровати в чёрную лужу на полу.

Он смотрел на всё это, плавно болтаясь на воздухе в районе люстры. Ему неожиданно захотелось выкрутить лампочку, но пальцы, ставшие призрачно-расплывчатыми, прошли сквозь неё. Отсутствие ощущений и при этом возможность мыслить непривычно удивляло его. Но он не успел до конца понять всего происходящего. Да он и не пытался. Какая-то мягкая, но удивительно властная сила повлекла его вверх. Проходя сквозь бетон перекрытий, он различил структуру своего дома, - ржавые прутья арматуры, катышки гальки, серый монолит цемента. Квартира соседей с верху не была ему знакома. В комнате над ним никого не было. Соседи спали за стенкой, после такого обычного для них ночного гульбища. Когда-то давно это его раздражало и утомляло его, но потом он привык, и в последнее время уже развлекался этим занятным шумом, который помогал долгими бессонными ночами отвлечься от боли. Соседа с верхнего этажа дома уже не было. Он знал, что, тот рано уезжает на работу. Пройдя перекрытия, он увидел его собаку, мирно лежащую на ковре. Он понял, что та тоже видела, почувствовала своей собачьей сущностью, его появление. Шерсть на ней встала дыбом, она, наверное, захотела залаять на него, но не смогла. Настолько непонятно, или наоборот понятно-пугающе было для неё его мимолётное появление. Какой-то непонятный хрип вырвался из её пасти. И, уже проходя сквозь крышу, он услышал внизу вой, протяжный, истошный, так напомнивший ему о недавней боли.

  • Так вот почему собаки воют, когда в доме покойник… - но эта мысль не развлекла его. Он нёсся вверх всё быстрее, почти растворяясь в набирающей силу голубизне утреннего неба. Очертания города внизу плавно таяли, подёргиваясь поволокой, и сверху начала проглядывать чернота, с приклеенными к ней яркими брильянтами звёзд.

  • Вот, что такое – небо в алмазах, – он уже готовился к тому, что сейчас войдёт в эту алмазную тишину, растворится в ней, станет частью вселенной, частью вечности, но…

  • Это, наверное, ионосфера, – сполохи полярных сияний осветили и приукрасили видимую часть охвативших его небес.

  • Как красиво, - просто великолепно! – его полёт вверх прекратился.

 

4

 

До города, где жил отец, было недалеко. Минут пятнадцать, даже если особо не гнать, и останавливаться на этих бестолковых светофорах, которые, непонятно зачем, сейчас понатыкали чуть не через каждые двести метров. На них уже и внимания-то никто не обращал. Автомобильный бум давно прошёл, цены на бензин были настолько чудовищными, что ездить себе позволяли лишь те, кто мог себе это позволить. Алёна относила себя именно к этой категории народонаселения, изрядно подсократившегося за последние лет двадцать – двадцать пять.

Недолго раздумывая, стоит или нет, она заехала в придорожный супермаркет.

  • А ведь всё это глупые страхи. Спит он там сейчас спокойно, даже меня не ждёт, - завтра ждать будет, - представив себе положение именно таким образом, она быстренько набирала с плотно заставленных полок всё, что могло понадобиться на следующей неделе её отцу.

- Да, и не забыть лекарства, - оплатив продукты, и прочую хоз-быт мелочёвку, она подошла к аптечному киоску, примостившемуся в углу, почти на выходе из магазина. Он был закрыт, но какая-то, в рабочем платьице, девушка оживлённо болтала с кассиршей, сидящей за аппаратом, и Алёна окликнула её:

  • Девушка, – подруга у кассы продолжала непринужденно обсуждать видимо что-то очень интересное и важное.

  • Девушка! – с явной злостью, почти заорала Алёна. Наконец та обернулась и пошла к киоску.

  • Чего кричите-то? Видите, иду уже.

  • Нельзя ли побыстрее, я тороплюсь очень, - Алёна уже держала в руках список лекарств. Запоминать это непонятные названия у неё никогда не было желания. Девушка пробежалась глазами по списку и, постукивая пальчиком по одному из названий, изрекла:

  • Новый завоз у нас, это сейчас в три раза дороже, - и она назвала цену.

  • Какая разница, - у Алёны уже не было терпения, чтобы перенести всё это, - дайте всё, что написано, а этого две упаковки. Девушка посмотрела на неё удивлёнными глазами и принялась собирать в целлофановый пакетик коробочки с лекарствами.

  • С вас, - она произнесла сумму. Алёна почти швырнула на прилавок несколько крупных купюр. Девушка пересчитала:

  • Мелочи не найдётся?

  • К сожалению, нет! – она уже готова была разорвать продавщицу на части. Та принялась перетряхивать кассу в поисках сдачи.

  • Возьмите, пожалуйста, - Алёна, не считая, сунула деньги в кошелёк, схватила пакетик, и почти побежала из магазина, - двери еле успели разъехаться перед ней.

Резина задымилась, когда она нажала педаль. Через пять минут она стояла перед дверью отца. Звонок произнёс свой обычный «блюм-блюм». Этот звук был знаком ей с момента рождения. Время шло, но шевелений за дверью не чувствовалось. Душа медленно стала опускаться в пятки, и ладони покрылись липким, холодным потом.

- Неужели, да!? – она нажала ещё раз, на всякий случай, и, ничего уже не дожидаясь, стала рыться в сумочке. У неё были ключи от этой квартиры, хота она и не пользовалась ими уже ужасно давно.

Закрываясь, дверь привычно щёлкнула, и необычная тишина охватила её, словно окутав ватой. Она бросила все сумки и пакеты у двери, влетела в комнату, и обмерла… Нет, ничего особенного не было: одеяло валялось на полу, а отец, раскинув в стороны руки, как распятый, недвижимо лежал ровно посреди большой, старой, двуспальной кровати.

Это был громкий шёпот, хотя её показалось – она закричала:

  • Папа! Папочка, проснись, я приехала! – он не шевелился. Не зная, что делать и куда бежать, он нагнулась и слегка, очень бережно, тряхнула его за плечи:

  • Да очнись же ты! – он не откликался. Она размахнулась, и со всей силы ударила его по щеке. Она поцарапала свою нежную руку о его небритое лицо, даже не заметив этого.

Он издал чуть слышный, еле различимый полувсхлип-полувздох.

  • Жив!!! – сердце бешено забилось у Алёны в груди, - надо делать что-то. Что? Он жив и без сознания, почти не дышит, но ещё не умер.

  • Скорую, - она бросилась к двери, схватила сумочку, и не долго думая, вытряхнула её прямо на пол. Аппарат стукнулся о коврик, и крышечка его приоткрылась. Гудок, второй, третий:

  • Дежурная, слушаю, – говорите.

  • Человек без сознания, приезжайте срочно, - она говорила почти спокойно, но телефон дрожал возле уха.

  • Фамилия-имя, возраст, симптомы.

Ей показалось, целую вечность, сбиваясь и путаясь, она излагала всё, что они хотели.

– И зачем им всё это? – бюрократы хреновы.

  • Все машины на выезде. Передам на линию, - кто освободится, подъедет.

  • Быстрее никак нельзя?

  • Это не от меня зависит, ждите.

Чуть не проломив аппарат, она вдавила кнопку отбоя. Что дальше? Алёна вернулась в комнату. Отец всё так же лежал, и ей показалось, что он слегка улыбается.

  • Что за чушь… - она прислушалась, - ещё один крохотный вздох и тишина. Еле дышит. Она пошла на кухню, неся в руке телефон. У двери, выбрав из рассыпанного содержимого сумочки, сигареты и зажигалку, сразу же закурила. Нервно затянувшись, чуть не подавилась дымом, который стал вдруг горьким. Она не могла сейчас просто так сидеть и курить в доме умирающего отца. Позвонить своему врачу? Номер был в памяти аппарата. Она нажала кнопку, и стала ждать набора.

  • Приёмная Гольдштейна, слушаю, - слащавый голос ассистентки доктора всегда раздражал Алёну, а сейчас особенно.

  • Добрый день, я… - она назвала себя, - хотелось бы поговорить с Исааком Абрамовичем.

  • Добрый день, - ассистентка прекрасно знала Алёну, - Исаак Абрамович сейчас на выезде, что ему передать?

  • Пусть, как только появится, срочно со мной созвонится.

Она села на пол, на грязный, уже месяцами не убираемый кухонный пол. Руки уже заметно тряслись, и сигарета плясала танец отчаяния в её пальцах. С горем пополам она закурила, стряхивая пепел прямо на пол, - чёрт с ним, потом уберу! Зло на себя, что не успела, на жизнь, что всё в ней так устроено, на собственную беспомощность, постепенно, вместе с табачным дымом начало заполнять её. Она сплюнула в пыльный угол, и вытерла губы рукой. Легче не становилось.

  • Что же делать-то! – и тут как озарение, пришла к ней мысль о брате. Телефон валялся рядом, и она нажала кнопку. Гудки были длинными и протяжными.

  • Да что он, спит там что ли?

Ходики на стене стояли, но времени было уже много, она поняла это. Он, наверное, у себя в храме. Этот номер тоже был в памяти её сотового. Трубку сняли практически сразу, - в домике при храме всегда кто-то есть.

- Слушаю, - голос бабульки на

feed-image My Blog